Валентин Михайлович Геликонов

Доктор физико-математических наук,
главный научный сотрудник отдела нанооптики и высокочувствительных оптических измерений.

Родился 6 декабря 1943 года.

Я вырос в очень дружной и интеллигентной семье. В роду моего отца Михаила Александровича Геликонова и в роду мамы Антонины Арсеньевны, урождённой Кудрявцевой, было много замечательных личностей, сыгравших свою роль в истории страны. Отец происхождением из семьи репрессированного священника, будучи на фронте старшиной разведроты, был награждён орденами «Отечественной войны I степени», «Красной звезды», восемью медалями, в том числе тремя медалями «За отвагу». После войны закончил с отличием строительный институт в дополнение к довоенному лесному техникуму. Мама, вследствие попытки властей репрессировать её отца, бывшего члена «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», не смогла закончить учебу в мединституте. После техникума, работая фельдшером, она часто помогала врачам ставить верные диагнозы. Великолепно знала русский язык, всегда помогала мне с письменными работами. Меня и брата с сестрой родители старались развивать, учили не только наукам, но и музыке, рисованию. При этом нас не ругали, достаточно было просто родительского авторитета, чтобы направлять наше поведение в нужное русло.

Я учился в Городецкой школе у прекрасных учителей. Классная руководительница Екатерина Яковлевна Цыганова учила нас дружить, организовала работу в артели по заготовке дров, чтобы мы заработали на поездку в Москву. В 1960 году в мавзолее мы увидели Ленина и Сталина. Мне было очень интересно на уроках химии, которые вел экспериментатор и выдумщик Сивир Федорович Бибишев. Но самым любимым был учитель физики Алексей Иванович Цыганов. В седьмом классе у нас появился телевизор, который помог мне избавиться от «окания». Но из-за телевизора, дневного увлечения чтением и занятий в музыкальной школе, я приступал к домашним заданиям только поздно вечером.

Как-то классе в седьмом я был в гостях у двоюродных братьев в Доскино. Они там сами смастерили усилитель и организовали танцы перед школой. Меня это до того поразило, что я загорелся желанием разбираться в различных схемах, и они мне с охотой многое показали. Увлечение оказалось очень серьёзным. В школе я начал заниматься в кино- и фотокружках. Руководитель кружков объяснил нам заодно физику лампового триода.

Затем я стал собирать транзисторные приёмники для средних длин волн, корпуса «выдавливал» из оргстекла. Идеи поделок черпал из журналов «Юный техник» и «Техника молодёжи», которые выписывал для меня отец. В школе сложился круг друзей, увлечённых радиотехникой. Мы делились знаниями и невольно соперничали между собой.

В 1961 году я, по совету Екатерины Яковлевны, поступил на радиофак ГГУ. Направление «квантовая радиофизика» выбрал под влиянием любимого преподавателя Владимира Борисовича Цареградского. Диплом писал в НИРФИ под руководством Юрия Ивановича Зайцева по теме «Флуктуации газового лазера». И потом пошёл к нему работать в 9-й отдел НИРФИ, которым руководил Израиль Лазаревич Берштейн. Я почему-то не выбрал Саров и аспирантуру у Всеволода Сергеевича Троицкого. Видимо, лазеры были интереснее. Кроме того, аспирантура не гарантировала последующей работы в институте.

В лазерную группу этого отдела входили Юрий Иванович Зайцев, Ирина Александровна Андронова, Джангир Петрович Степанов, Владимир Анатольевич Рогачев, Владимир Иннокентьевич Леонов, Иван В. Волков (отчества не помню), Евгения Ивановна Цецегова, а позднее и Лев Анатольевич Хуртин, Александр Андреевич Туркин, Григорий Борисович Малыкин. В шестидесятые годы лазерная группа в основном исследовала динамику лазерных режимов и естественные флуктуации амплитуды и частоты лазерной непрерывной генерации, которые определяют предел чувствительности при лазерных измерениях.

Вторая группа отдела занималась разработкой высокочувствительной аппаратуры в миллиметровом и субмиллиметровом диапазонах для астрономических и атмосферных измерений. В эту группу входили Юрий Алексеевич Дрягин, Лев Иванович Федосеев, Лев Михайлович Кукин, Лев Валентинович Лубяко, Ксения Александровна Горонина, Рудольф Константинович Белов, позднее – Владимир Владимирович Паршин и Юрий Юрьевич Куликов. Измерения проводились в горах Тянь-Шаня, Памира, Крыма. Поляризационные измерения с грунтами сыграли определённую роль для оценки характеристик грунта Луны. В этой группе, работая над дипломом, измеряла радиоизлучение Луны и моя будущая жена Валентина Шестерина.

Помню, как в отделе мне устроили первое «тестирование». Юрий Иванович говорит: «Вот лазер. Тебе его надо включить и померить глубину флуктуаций интенсивности, а потом посчитать цифру спектральной плотности. Делай». Как включают лазер, я видел, но надо было ещё усилитель включить, а все провода из блока питания вынуты, и какой за что отвечает – поди разбери. С помощью тестера разобрался, включил и произвёл нужные измерения. Получилось число, умноженное на 10–12. Меня тогда эта величина сильно поразила, но в расчётах я был уверен и с этой цифрой пошёл к Зайцеву. Оказалось, всё правильно. После этого он больше никогда не проверял мои вычисления.

Отличительной чертой руководства Юрия Ивановича было то, что он требовал два, а лучше три варианта решения поставленной им задачи. Вообще, это был великолепный педагог. Каждое решение он со мной обсуждал, показывал и свои варианты, разбирал все нюансы в подходах к решению задач и прочие вещи, которые в университетах не проходят. Берштейн также щедро делился знаниями с молодыми сотрудниками. Я получил колоссальный курс обучения!

Пионером в области измерения естественных флуктуаций был Израиль Лазаревич Берштейн, который первым в мире измерил естественную компоненту частотных флуктуаций и определил спектральную ширину линии генерации в радиодиапазоне. В оптическом диапазоне естественные флуктуации частоты генерации и ширина линии в He-Ne лазере на волне 0,63 мкм на уровне 0,08 Гц были определены Зайцевым и Степановым под руководством Берштейна. В то время аппаратура для измерения частотных флуктуаций, созданная в отделе, имела на пять порядков большую чувствительность, чем докладывалось в аналогичных работах в мире.

Первым моим серьёзным заданием было проведение измерений естественных амплитудных флуктуаций в He-Ne лазере в ближнем ИК диапазоне на длине волны 1,15 микрона. В то же время Зайцев готовил к публикации результаты измерений на волне 0,63 мкм, а Андронова – на волне 3,39 мкм. Моя статья была задержана на два года с целью получения отдельной публикации. Неожиданно меня призвали в армию. Я заторопился со статьёй и вдруг при представлении одного из графиков не в логарифмическом, а в линейном масштабе, совершил открытие – обнаружил, что ширина спектра флуктуаций, возрастающая с превышением порога генерации, ограничена половиной полосы резонатора. Так вышло, что у Юрия Ивановича уже брали к публикации статью, и эта новость ушла туда. Я потом совместно с Юрием Ивановичем написал в статье, что обнаружил зависимость ширины спектра с максимумом. Эта история никак не повлияла на мои отношения с Юрием Ивановичем. В науке так бывает, а идеи, подчас многократно переоткрываемые, принадлежат миру.

К 1969 году мы с Юрием Борисовичем Щегольковым и Львом Анатольевичем Хуртиным создали оптическую схему для измерения рассеяния лазерного света в мутной среде с целью изучения распределения по размерам морского планктона. Как я узнал в результате командировок в Москву, Ярославль, Одессу и Дзержинск, проблема таких измерений с реализованными параметрами была весьма актуальна, особенно в опасных производствах. Андрей Викторович Гапонов, когда я пришёл к нему с просьбой купить анализатор импульсов в Институте атомной энергии, сказал, что он письмо подпишет, даже если прибор будет из чистого золота, если только я дам обоснование. Письмо было подписано, однако закончить работу не удалось из-за призыва «двухгодичником» на службу в армии меня и Александра Григорьевича Серкина, который создавал аппаратуру для автоматизации измерений.

От армии я не пытался «откосить», послушал совета Юрия Алексеевича Дрягина: «Иди, послужи – мир посмотришь и себя покажешь». С 1969 по 1971 год я в звании лейтенанта служил техником системы на зенитном комплексе на острове в Белом море недалеко от Северодвинска. Приходилось не раз выручать сослуживцев и командование, используя свой багаж знаний и навыков в радиофизике. Часто помогал обычный здравый смысл. Моя жена Валентина, оставив работу в ГНИПИ, приехала ко мне на остров, и у нас родился сын Григорий. Жёны офицеров двухгодичников имели право устроиться на работу в части, что помогло нам материально при строительстве кооператива в Горьком.

По возвращении из армии я продолжил заниматься высокочувствительными оптическими лазерными измерениями, поскольку тематика по рассеянию света в воде была закрыта. Вершиной тех занятий было создание лазера с очень малой естественной компонентой ширины линии, на уровне 0,001 Гц (относительная спектральная ширина около 2·10^–18), и измерение её величины на основе флуктуационной методики Берштейна. С помощью этого лазера мне удалось измерить колебания зеркала с амплитудой 10^–17 м – это уже наноангстремный уровень. По тогдашним оценкам эта чувствительность была близка к порогу обнаружения гравитационных волн. Отмечу, что через десятки лет культура высокочувствительных оптических лазерных измерений была нами перенесена в область сверхнизкокогерентной волоконной оптики ИК диапазона с относительной шириной спектра фемтосекундных лазеров и суперлюминесцентных источников излучения 10^-2–10^-1.

Эксперименты по измерению естественных флуктуаций в газовых He-Ne лазерах с излучением красного цвета дополнились измерением технических флуктуаций в He-Cd лазерах с синим излучением и в He-Se лазерах зеленым излучением. На юбилее Берштейна светили все три лазера, так что это была реальная RGB иллюминация. Все лазеры изготавливались в НИРФИ под руководством уникальных специалистов Рафаила Павловича Васильева и Бориса Михайловича Елина. Многие лазерные трубки, изготовленные в семидесятых, исправно работают и поныне.

На рубеже шестидесятых и семидесятых в мире был открыт и активно исследовался эффект нелинейного поглощения при создании узких и сверхузких спектральных резонансов в газовых He-Ne лазерах с внутрирезонаторной нелинейно поглощающей метановой (CH₄) ячейкой. В полемике о первенстве открытия были Т. Хенш, В.С. Летохов, В.П. Чеботаев и С.Н. Багаев. По нашему мнению, впервые эффект нелинейного поглощения в газе был экспериментально исследован в нашем отделе (в неоне) Берштейном и Рогачевым. Теоретическое обоснование появления спектрально узкого пика мощности дал Евсей Исаакович Якубович. Он объяснил его влиянием нелинейного поглощения в газе, формирующего решётку в показателе преломления в стоячей волне лазера. Отмечу, что Хеншу была присуждена нобелевская премия частично за исследования эффекта нелинейного поглощения.

Мне также выпало счастье исследовать резонансные эффекты с нелинейным поглощением. Нелинейные поляризационные резонансы на волне 3,39 мкм создавались при распространении в газовой среде (метане) пробной и встречной сильной волны. В отличие от известных работ, в которых встречные лучи распространялись под малым углом, я создал установку с полным пространственным совпадением волн. Мне повезло в том, что у Владимира Вадимовича Бредихина оказался кристалл железо-иттриевого граната, с помощью которого я устранил реакцию на задающий лазер. Две лазерные трубки метровой длины создавали малошумящее усиление величиной около ста тысяч раз (10⁵). Точная спектральная настройка была возможна за счёт контроля состава газовых сред при использовании подсоединенного вакуумного поста. В измерениях, в которых участвовали также Малыкин и Зайцев, были исследованы индуцированные резонансные дихроизм и двойное лучепреломление. В полной теории, созданной позже Николаем Дмитриевичем Миловским, были описаны оба нелинейных эффекта – Якубовича и Хенша, а также впервые определены коэффициенты вращательной и трансляционной диффузии частиц.

Второй эффект в гелий-неоновом лазере с внутрирезонаторной поглощающей метановой ячейкой (He-Ne/CH₄) был обнаружен в нашем с Григорием Малыкиным эксперименте. По предложению Юрия Ивановича Зайцева мы исследовали влияние эффекта «затягивания» частоты генерации к центру узкого частотного резонанса на уровень естественных флуктуаций частоты генерации. По всем существовавшим тогда работам этот эффект «затягивания» частоты, который был впервые описан Владиленом Степановичем Летоховым, должен был наблюдаться только в пределах узкого Лэмбовского частотного резонанса в поглощении. Однако мы с Малыкиным экспериментально обнаружили эффект уменьшения флуктуаций частоты в пределах всего доплеровски-уширенного контура линии поглощения в He-Ne/CH₄ лазере, названный нами как явление динамической автостабилизации. Полная теория эффекта была описана мною в теоретической работе при моральной поддержке Вадима Арсеньевича Маркелова. В Польше на конференции Вениамин Павлович Чеботаев, один из основных авторов работ по нелинейному резонансу в поглощающей среде, спросил у Зайцева, успели ли мы опубликовать этот эффект, который не был обнаружен мировым сообществом? Позднее мой оппонент по докторской диссертации из Новосибирского академгородка Александр Капитонович Дмитриев с укором заметил, что серия работ по динамической автостабилизации могла бы стать полноценной главой и докторской диссертации.

Мое «вхождение» в одномодовую волоконную оптику в начале восьмидесятых произошло случайно. Я как-то критически отозвался о попытках Рогачева и Туркина создать одномодовые 2х2 волоконные ответвители. Берштейн, узнав об этом от Туркина, поручил мне присоединиться к этой задаче. После первых, довольно трудоёмких попыток, было найдено приемлемое решение. При этом параллельно нами с лаборантом Владимиром Леоновым по заданию Зайцева был создан лабораторный макет волоконного гидрофона с погружаемой отдельно волоконной катушкой. Под руководством Зайцева наша группа провела успешные морские испытания в Севастополе. Оброненную Юрием Ивановичем фразу о том, что мы, конечно, не в состоянии создать полностью погружаемый гидрофон, мы восприняли, как вызов. Я отложил написание начатой ранее (по нашей традиции – в отпуск) кандидатской диссертации, и мы с Леоновым приступили к работе, в результате которой были созданы два экземпляра погружаемых волоконных гидрофонов. После успешных испытаний в Ленинграде мы направили результат по гидрофонам на ВДНХ. Авторами из нашего отдела, кроме нас с Леоновым, стали Берштейн и Зайцев. В числе же соавторов, которые создали нам одномодовое волокно, подписались два академика – Александр Михайлович Прохоров и Григорий Григорьевич Девятых. Увидев это, Андрей Викторович Гапонов поставил и свою подпись – «для симметрии». Прохоров, председатель комиссии на ВДНХ, присудил нам серебряную медаль. Однако оценка позднее была значительно повышена. На юбилее Девятых эти три академика, знаменитые соавторы, зайдя в нашу лабораторию, пожали руки Владимиру Леонову и мне.

С отличным предложением по борьбе с нестабильностью состояния поляризации в одномодовом волокне пришел ко мне богатый идеями сотрудник соседнего отдела Михаил Афанасьевич Новиков. В результате, при двойном проходе изотропного волокна с 45-градусной фарадеевской ячейкой на конце я впервые наблюдал эффект «обращения» поляризации – полная компенсация анизотропии в световодах в условиях квазистатики. Сейчас этот эффект, который получил широкое «коммерческое признание», приписывают последующим открывателям.

В восьмидесятые годы я присоединился к работам отдела по эффекту Саньяка в кольцевых системах, которые базировались на недавно появившихся оптических одномодовых световодах и суперлюминесцентных диодах – излучателях низкокогерентного излучения. В итоге, после совместного с И.А. Андроновой теоретического исследования паразитных эффектов, был создан макет компактного волоконного гироскопа на изотропном одномовом волокне с рекордными по тем временам параметрами.

Кандидатскую я защитил довольно поздно, потому что в 1970-е годы как-то было не принято рано к этому стремиться. Примером были коллеги уровня академиков, которые не имели кандидатских, не то что докторских. А вот к концу 1980-х и руководство ИПФ стало спрашивать у Израиля Лазаревича: а что это у вас мало кандидатов наук? К тому времени у меня было уже давно все готово, но Зайцев продолжал требовать улучшений. Вдруг Людмила Константиновна Казакова, сотрудница аспирантуры, мне сообщила, что учёный совет расформировывают, меняют схему экзаменов. Мне нужно было успеть защититься и предварительно сдать экзамен по радиофизике. А тогда это было серьёзнейшее испытание буквально по всем разделам радиофизики. И председателем комиссии оказался Михаил Иванович Петелин. Все смотрели на меня с сожалением, поскольку строже его никого не было. Но я у него получил «пятерку», и в 1985 году состоялась защита по теме «Исследование естественных флуктуаций излучения гелий-неонового лазера при больших превышениях порога генерации».

Как-то раз обратился к нам Александр Михайлович Сергеев (позднее ставший академиком и президентом РАН) с просьбой сделать волоконный интерферометр для приёма излучения фемтосекундного лазера при сквозном просвечивании биологических тел. Он первым из нас увидел перспективы фемтосекундной оптики. Почти одновременно Сергеев, Феликс Исаакович Фельдштейн, мой сын Григорий и я осенью 1993 года прочитали «революционную» статью Фуджимото в Optics Letters о возможности интерференционного зондирования биологических структуры не на «просвет», а в отражённом назад свете. Практически полное устранение паразитного многократного рассеяния происходило за счёт малой длины когерентности фемтокоррелированного света – на уровне единиц микрон. Этому оптическому направлению команда Фуджимото дала название ОКТ – «Оптическая когерентная томография». Мы с Сергеевым, Фельдштейном и Григорием с одобрения заведующего отделением Якова Израилевича Ханина решили заниматься вариантом зондирования методом ОКТ. Нашим преимуществом перед командой Фуджимото была собственная система гигантской модуляции оптического пути, основанной на растяжении длинного куска волокна, спирально уложенного на плоскую пьезошайбу. В основе этого изобретения, кстати, лежит идея нашего талантливого лаборанта Владимира Леонова. У нас также был богатый опыт по работе с анизотропным волокном, что позволяло, начиная с первого макета, работать с гибким передвижным зондом.

У Сергеева были контакты во Флоридском университете. Вместе с Томом Волшем и Девидом Рейтце (впоследствии ставшим исполнительным директором лазерной интерферометрической гравитационной лаборатории LIGO) они инициировали получение гранта на разработку нового направления на физическом факультете, как я помню, с примерно таким содержанием: «низкокогерентная интерферометрия – оптическая когерентная томография (ОКТ) для исследования биоткани». В Гейнсвилле была возможность апробации биологического применения возможностей ОКТ не только в офтальмологии, но и на мозге. Для нас тогда была сформирована задача – в очень короткий срок создать компактную передвижную систему ОКТ с адаптацией зонда. На первом этапе – 2D-сканирование сетчатки животных (кроликов, собак и обезьян) и сверхзадача – получить в университете Флориды экспериментальные изображения сетчатки и других элементов глаза этих животных.

К этой работе подключились не только наши сотрудники, но и ННИПИ «Кварц». Юрий Петрович Потапов оттуда чрезвычайно помог с корпусом и электроникой. Мы с коллегами в ИПФ занимались разработкой объёмной и волоконной оптики, отработкой электроники на новой элементной базе, создавали под руководством Фельдштейна программные средства, совершенствовали технологии сварки анизотропного волокна и методику оценки, создавали новые многослойные покрытия. По нашей инициативе также были изготовлены вогнутые накладные линзы для компенсации основной рефракции глаза животных. Работа велась азартно, без выходных, по ходу мы решали множество нестандартных физических задач.

Поначалу конструкция объектива оптического зонда с переменным фокусом была размером с фотоаппарат «Смена», это нас не устраивало. Выручил мой сын Григорий Геликонов, который дома начертил вполне миниатюрную конструкцию объектива всего за один вечер. Уже под этот объектив был разработан чудесный переходный к фундус-камере оптический узел – оптический делительный кубик с большим набором функций. Юрий Анатольевич Мамаев сделал удачные расчёты, а Юрий Николаевич Коноплев не отходил от напылительных установок. Анатолий Илларионович Щербаков также успел к отъезду изготовить накладные линзы для компенсации основной рефракции глаза животных. Ура! В результате героических усилий отдела Мамаева мы получили два экземпляра кубика в последний день перед отъездом в Америку. Нашей целью было создание маломощного, компактного и удобного прибора. Мы сразу ориентировались на будущее широкое использование и доступность.

В последнюю ночь перед таможней мы с Гришей ещё в смутных чертах представляли систему сканирования. Но к утру Григорий создал вариант системы сканирования в дополнение к компактному объективу. Массу всего предстояло отлаживать на месте, поэтому сварочный станок, устройство нежное с точностью подвижек в доли микрон, везли с собой в ручной клади, упаковав в достаточно элегантный ящик. Финансово нам очень помогла поддержка Нижегородского центра инкубации наукоёмких технологий, которым руководили Владимир Александрович Антонец и Игорь Вениаминович Шейнфельд.

Сергеев, Фельдштейн и я вылетели в Америку 19 марта 1995 года. За три оставшиеся месяца гранта мы на ходу адаптировали наше оборудование к американским стандартам и оборудованию, осваивали неизвестные ПО и системы расчётов. Но со всем справились, получили массу интереснейших прорывных результатов и положили начало оптической когерентной томографии в Гейнсвилле. Параллельно посетили три лаборатории с научно-популярными лекциями, проехав на автомобиле через 20 штатов (5000 миль) и приняли участие в конференции CLEO-95 в Балтиморе.

Можно сказать, что ИПФ РАН является родоначальником оптической когерентной томографии (ОКТ) в России. Моей темой она является уже с 1993 года. Размеры эндоскопических зондов уменьшались до 2,7 мм, 2,4 мм, 1,8 мм, а потом и вовсе до 0,5 мм. Этот микрозонд для глаза, как и другие микрозонды, придумал Григорий Геликонов. Малый наружный диаметр микросканера в микрозонде позволил достигать слизистых оболочек в полых органах человека, используя инструментальный (биопсийный) канал эндоскопов. Создание совместимого со стандартными эндоскопами минизонда, ставшее приоритетом нижегородских учёных, позволило впервые в мире использовать ОКТ в эндоскопическом варианте и получить прижизненные изображения слизистых оболочек внутренних органов и серозных покровов полостей человека.

По инициативе и под руководством Александра Михайловича Сергеева мы активно сотрудничаем в исследовании возможностей и применению ОКТ с учёными и с врачами областной больницы им. Семашко, областного и городского онкологических диспансеров, Нижегородского исследовательского кожно-венерологического института, а также с сотрудниками Нижегородской государственной медицинской академии и Приволжского окружного медицинского центра. Ещё до экспериментах на животных в Америке в Нижнем Новгороде были развернуты работы по диагностическому применению ОКТ на биологическом материале. Позже, после соответствующих разрешений, были начаты прижизненные ОКТ исследования структур биоткани. За достигнутые успехи в области ОКТ коллективу учёных ИПФ РАН и врачей была присвоена Государственная премия в области науки и техники в 1999 году. От нашего института её получили Александр Сергеев, Феликс Фельдштейн, создавший теорию ОКТ Лев Сергеевич Долин, Григорий Геликонов и я, от медицины – Наталья Дорофеевна Гладкова и Наталия Михайловна Шахова.

По теме «Высокочувствительная интерферометрия в задачах фундаментальной и прикладной оптики» я защитил докторскую диссертацию в 2007 году. Также защитилась масса кандидатов (около 15) и докторов наук (14), в первую очередь в медицине, а затем и в физике. В нашем отделе докторами наук стали Григорий Валентинович Геликонов и Сергей Ювенальевич Ксенофонтов. Мы гордимся тем, что наши приборы с хорошим разрешением способны видеть мельчайшие сосуды, микроструктуру тканей на разной глубине, причем это – неивазивные методы. Обследования и исследования можно проводить на живых объектах в режиме реального времени. Линейка созданных приборов, которая непрерывно совершенствовалась, в том числе и по быстродействию, содержит образцы со скоростями 20 тысяч и 90 тысяч А-сканов в секунду.

Оптические когерентные томографы помогают врачам в диагностике болезни на самой ранней её стадии. Сфера применения: онкология, офтальмологи, гинекология, урология. Например, насчитывают две сотни болезней, прячущихся за сетчаткой глаза, а биопсию оттуда взять невозможно. За барабанной перепонкой в ухе тоже глазами патологию не увидеть. Сложно заметить начальные стадии злокачественных разрастаний тканей. Но с помощью таких приборов можно быстро понять, в каком состоянии находятся не просто ткани, но и отдельные клетки.

На сегодняшний день в мире работает несколько десятков приборов, изготовленных сотрудниками ИПФ. Из последних наших новинок – прибор для диагностики среднего уха, в том числе, барабанной перепонки и состояния эксудата (жидкости). Фирма «Мелситек» в Дзержинске готовит прибор к промышленному выпуску.

В заключение хочу сказать, что мне очень повезло в жизни с коллегами, семьей, детьми. Горжусь тем, что работаю вместе с сыном Григорием Геликоновым, который уже не только доктор физико-математических наук, но и член-корреспондент РАН. Его огромный интерес к миру, способность ставить вопросы и находить ответы проявились ещё в детском возрасте. Могу об этом рассказывать бесконечно. Всех подробностей большой жизни не опишешь. Но некоторые я записал в книге «На волне моей памяти».

В своей профессии с первой научной работы я осознал, что достичь глубины понимания можно, только обладая высоким уровнем настойчивости. И в моей жизни были моменты, когда возвращаясь с работы я чувствовал, что познал то, что ещё никому не известно в мире. Мне тогда не нужен был никакой собеседник – уровень моего воодушевления зашкаливал.

Я пожелал бы многим начинающим учёным испытать такие минуты. Познавать новости науки и участвовать в научном процессе – хотя бы в своей узкой области – великое счастье!